Войти
Логин
Пароль
Зарегистрироваться
После регистрации на сайте вам будет доступно отслеживание состояния заказов, личный кабинет и другие новые возможности
Цифровая Академическая Библиотека «Автограф»
Логин
Пароль
Зарегистрироваться
После регистрации на сайте вам будет доступно отслеживание состояния заказов, личный кабинет и другие новые возможности

Познышев, С. В. Основные вопросы учения о наказании. М., 1904.

Рецензия Павла Исааковича Люблинского на сочинение Сергея Викторовича Познышева «Основные вопросы учения о наказании» проникнуто большим тактом, глубиной мысли и тонким пониманием предмета обсуждения. Рецензия опубликована в «Журнале Министерства юстиции». 1905. № 1. Январь.

Современный кризис в области учения о целях наказания и условиях его применения живо отразился и на русской литературе по уголовному праву, которая усердно занялась пересмотром оснований репрессии. Два появившихся недавно труда (гг. Киселева и Фельдштейна) посвящены пересмотру оснований вменяемости, а другие два, упоминаемые ниже, — исследованию основных посылок наказания. В вышедшем два года тому назад прекрасном труде С. П. Мокринского «Наказание, его цели и предположения» имеется попытка конструирования целей наказания с точки зрения анализа норм действующего уголовного права. Рассматриваемое нами исследование другого приват-доцента Московского университета С. В. Познышева служит хорошим продолжением труда г. Мокринского, дополняя его историко-критическим рассмотрением специального вопроса о цели наказания. Характерно, что, являясь воспитанниками Московского университета, в котором очень сильно в философии метафизическое направление, оба автора в рассмотрении основных вопросов уголовного права являются горячими поборниками чистого эмпиризма, с тем лишь отличием друг от друга, что С. П. Мокринский придает большее значение психологической стороне вопроса, а С. В. Познышев — стороне объективно-утилитарной.

Центр тяжести работы г. Познышева — систематический разбор учений о существе наказания (или, как автор их называет, «уголовных теорий, Strafrechtsteorien) в лице типичных представителей отдельных направлений; на втором плане уже стоят самостоятельное решение вопроса и указание основных черт современного наказания. В первой части своего труда, занимающей четыре пятых всей книги, автор сумел хорошо изложить и подвергнуть критике ту необозримую массу уголовных теорий, которая накопилась в науке благодаря почти полной беззаботности в обосновании и критике основных понятий. Возможность создавать уголовные теории чисто догматически, без эмпирической и логической проверки, укладывая их без особых неудобств в рамки общей догматики, породила и обеспечила существование весьма многих совершенно наивных и внутренне противоречивых взглядов, традиционно излагаемых в учебниках. При таких условиях пойти критическим путем представлялось наиболее важным и вместе с тем трудным способом решения поставленного вопроса, и именно потому, что исследователю приходится здесь затрачивать массу труда не на создание поддерживающих его теорию положений, а на однообразную, неблагодарную работу устранения случайно поставленных препятствий и легкомысленно набросанных теорий... Г. Познышев отважился на такую отрицательно-критическую работу и успешно выполнил ее благодаря большой эрудиции в данном вопросе и критическому таланту.
Уже по вопросу о классификации уголовных теорий мы вступаем в область многочисленных разногласий. Автор полагает, что в основу целесообразной классификации должно быть положено различие последних оснований, из которых исходят доктрины при решении главного вопроса. Лучшим поэтому представляется деление теорий на признающие право уголовного наказания и отрицающие его. Первые, далее, могут быть разделены на теологические, метафизические, утилитарные или эмпирические и, наконец, смешанные (метафизико-эмпирические). Вторые подразделяются автором на отвергающие наказание в силу его несоответствия учению Христа, на отвергающие наказание по эклектическим основаниям и, наконец, на не признающие права наказания исключительно по эмпирическим основаниям. Автор с большой энергией возражает против общепринятого деления на теории абсолютные, относительные и смешанные; но нетрудно убедиться, что принятая им классификация вполне аналогична господствующей. Теории теологические вполне могут быть объединены вместе с метафизическими с точки зрения их основных посылок; затем, абсолютность является основным признаком метафизических построений, относительность — утилитарных. Такая классификация, действительно, является удобнейшей для методологической оценки отдельных теорий, так как в основу деления положены главные посылки, от которых уже возможно спускаться к более частным параллельно с делением теорий на виды.

Теориям теологическим, имеющим в настоящее время очень немногих представителей в науке, автор посвящает тем не менее довольно много остроумных критических замечаний, деля эти теории на экспликативные и нормативные. Теории метафизические, субъективные в лице Канта и объективные —Гегеля, по мнению автора, впадают в крупные противоречия, которых нельзя устранить частичными поправками, благодаря тому, что они допускают существование лежащего вне человека абсолютного начала или априорных этических и правовых положений. Наиболее многочисленны теории эклектические, пытающиеся примирить абсолютное начало справедливости с эмпирическими требованиями полезности, но и они страдают внутренней раздвоенностью и постоянным смешением нормативного и экспликативного элементов. Единственно правильный метод — строго эмпирический. Теории, следующие такому методу, распадаются на правовые, выводящие наказание из права государства на него, и целевые, видящие основу права наказание в необходимости его для определенных общественных целей. В правовых теориях можно проследить три направления в зависимости от юридических оснований, на которых они покоятся, т. е. общественного договора, необходимой обороны и вообще различных юридических положений (напр., права приказывать). Целевые же теории оправдывают наказание с точки зрения приписываемой ему цели, причем иногда они указывают одну цель для наказания (теории простые), большей же частью — несколько (теории сложные).
К сожалению, мы за неимением места лишены возможности останавливаться на многочисленных метких и всегда принципиальных возражениях автора по адресу каждой из указанных групп; наши замечания мы направим против положительного построения автора не с целью опровергнуть его основные посылки — они достаточно надежны, а из желания отметить некоторые односторонности и увлечения.

Считая ошибкой большинства теорий внесение в само понятие наказания нормативных элементов (как, напр., цели, основного принципа наказания), сам автор выставляет такое его определение: «уголовное наказание есть принудительное воздействие на личность, назначаемое законом в качестве невыгодного последствия известных деяний, соразмеряемое с характером этих деяний и в частности с виной действующего лица и определяемое in concreto или судебными органами государственной власти в особо установленном порядке, или, в исключительных случаях, главой государства».
Нетрудно видеть, что, выставив принцип чистой дефиниции, автор вводит, однако, в определение наказания и нормативные элементы (необходимость соразмерения с виновностью или цель общего предупреждения в словах: «соразмеряемое с характером преступных деяний»); непонятно также, каким образом возможно, не становясь на нормативную точку зрения, указывать на нормальность и исключительность какого-либо порядка назначения наказания; такое определение наказания охватывает кроме того лишь узкий круг современных представлений о наказании, а отнюдь не общее его понятие.
Многочисленные petition principii современных теорий о наказании коренятся, по правильному замечанию автора, в стремлении доказать юридически право государства наказывать. Таким теориям автор приписывает в качестве необходимой предпосылки признание бытия правопорядка, стоящего над государством и регулирующего его поведение, подобно тому, как государственный порядок регулирует поведение отдельных лиц; но найти такую объективную основу невозможно, если не стоять на точке зрения метафизического естественного права; немыслимо также, по мнению автора, существование субъективного права без обосновывающей его нормы права объективного, в противном случае должен получиться circulus vitiosus. Отсюда автор замечает, что вопрос о праве наказания по существу невозможен, да если бы и был возможен, то был бы совершенно праздным вопросом. Когда спрашивают о праве государства создавать тот или иной институт или издавать известные юридические нормы, то вопрос не может и не должен пониматься иначе, как в смысле вопроса о нравственной законности данного учреждения, о нравственной обязанности верховной власти ввести его.
Можно согласиться с автором в том, что обоснование какого-либо права вообще (не только права наказания) не может состоять исключительно в подведении его под уже существующие юридические нормы (но и не нравственные, как предлагает автор), но никак нельзя признать правильным его reduction ad absurdum самого понятия о праве наказания. Стоит заглянуть в основные законы любого государства, чтобы увидеть, что право наказания опирается на норму официального права. Возьмем, напр., норму ст. 14 уст. угол, суд., которая предоставляет подвергать наказанию лиц, признанных виновными в преступлении или проступке приговором суда, вошедшим в законную силу. Каждым гражданином сознается также и субъективно право на наказание в виде признания себя обязанным терпеть ежедневные проявления карательной власти государства с приписыванием государственным органам права на их выполнение (даже независимо от наличности нормы официального права). Да, впрочем, и сам автор, бессознательно, признает такое право, причисляя свою теорию к теориям, признающим право государства на наказание. Нельзя также утверждать, что вопрос о праве наказания является вопросом совершенно праздным, решение которого не могло бы дать науке ничего, имеющего какую-либо ценность. Говорить так значит односторонне увлекаться точкой зрения обоснования права. Вопрос об объеме права наказания (напр., распространяется ли оно на иностранцев, совершивших преступные деяния за границей, или на преступления, по которым протекла известная дав¬ность), о субъектах его, о границе между ним и правом индивидуальной свободы — все вопросы далеко не праздные, даже, можно надеяться, с точки зрения самого автора.
Если безусловно отрицательное отношение к возможности конструировать право государства на наказание можно отнести на счет увлечения автора, то при обосновании права наказывать он допускает принципиальные погрешности. По мнению автора, при построении правовых идеалов следует опираться на нравственные принципы, определяющие, каков вообще должен быть строй человеческого общества и отдельных элементов его организации. Сущность нравственных принципов, по взгляду автора, выражается в утилитаризме, и теория наказания Бентама, последовательно проводившая такое положение, более всех других уголовных теорий приблизилась к истине. Недостатком существующих утилитарных теорий является узость оснований, при которой они не восходили к общим нравственным началам, а ограничивались указанием на необходимость наказания для поддержания существующего правопорядка. Эту-то узость основания и стремится исправить автор, указывая, что наказание законно с нравственной точки зрения, поскольку оно необходимо для поддержания государства на высоте достигнутого им благосостояния или для дальнейшего прогресса, т. е. «поскольку оно служит для охраны уже установившихся или для утверждения новых условий физического или духовного благосостояния граждан».

Принцип пользы для правопорядка и прогресса сам по себе еще не в состоянии объяснить, почему мы сознаем наказание, как правовое явление; чтобы сделать возможным такой переход, автор прибегает к довольно искусственному решению. «Каждый, — говорит он, — оказывается до известной степени заинтересованным в развитии другого. Став на эту точку зрения, нетрудно уже определить, какие удовольствия и при каких условиях должны считаться законными, а какие — незаконными с этической точки зрения, чтобы о них не думали те или иные личности». Отрицать такое положение, — говорит он далее, —возможно лишь при признании, что человечество должно идти к постепенному одичанию и гибели. Таким образом утилитарные соображения у автора возводятся на степень этического долга единственно в силу признания их большинством.
Обращаясь к таким взглядам автора, можно заметить, что нравственность он понимает не в нормативном смысле, подобно праву, а в смысле совокупности объективных принципов целесообразности, как ее определяют утилитаристы. С такой точки зрения невозможно противопоставлять ее праву, так как оба эти понятия несравнимы, между тем на таком противоположении основана вся теория автора. В самой книге мы не находим ясного указания на соотношение права и нравственности, кроме неопределенного указания на то, что нравственность есть не право, а что-то другое. Если же мы попытаемся сами взглянуть, чем являются выставляемые автором нравственные принципы, то сумеем убедиться, что они суть некоторые положения политики права, служащие критериями социологической оценки права и нравственности. Проведя свой критический анализ в области правовых норм, автор не сделал этого по отношению к нормам нравственности, иначе он должен был бы прийти к заключению, что и нравственные нормы невозможно обосновывать нравственными же. Такой невыясненностью понятия нравственности объясняется и категорическое утверждение, которое мы находим в введении к книге, о невозможности обособления юридического и социологического (или политического) изучения права. Автор полагает, что этические начала ставят задачи теоретическому знанию. С этим согласиться нельзя: теория основана на теоретических же соображениях политики и должна быть обособлена от юридической догматики, состоящей в выяснении и систематизации существующих норм.

В двух последних главах автор останавливается на основных задачах наказания. Наказанию может быть поставлена только одна цель — противодействовать возникновению и развитию стремления к недозволенному поведению посредством ассоциации его с мыслью о наказании. Эта главная цель выражается как в общем, так и в специальном предупреждении, остальные же результаты применения наказания должны быть признаны рефлективными (?) действиями его на общество, которые, не составляя целей наказания, неизбежно получаются при успешном осуществлении основной цели. Достижение общего предупреждения возможно при полноте угрозы (неизбежности наказания), достаточной его репрессивности и определенности. Целью же специального предупреждения обусловливается необходимость известной связи между внутренним миром лица и действиями его, недостаток которой может выражаться или при исключительном положении, при котором нет достаточного противодействия стремления к преступлению (напр., необходимая оборона) или при недостаточности внешних действий, обнаруживающих преступное стремление (напр., приготовление). Из общего принципа наказания автор делает дальнейшие заключения об индивидуализации исправительного наказания и экономии карательных мер.
Вся заключительная часть труда г. Познышева может быть характеризована как попытка оправдать существующую постановку карательной деятельности с точки зрения расширенной концепции утилитаризма. В таком взгляде есть много правильного, он вносит до известной степени точку зрения политики права, но все же и он еще в недостаточной мере отрешился от старой догматичности, выставив два утилитарных принципа, безусловность которых санкционирована нравственностью, вместо рекомендуемой политикой права разносторонней оценки результатов карательной деятельности с точки зрения правильного общественного развития.
Но, если книга С. В. Познышева и не дает вполне правильного ответа на сложный вопрос о существе наказания, она тем не менее заслуживает полного внимания, в особенности по критической разработке вопроса, и может быть признана полезным вкладом в русскую литературу по этому вопросу.