Войти
Логин
Пароль
Зарегистрироваться
После регистрации на сайте вам будет доступно отслеживание состояния заказов, личный кабинет и другие новые возможности
Цифровая Академическая Библиотека «Автограф»
Логин
Пароль
Зарегистрироваться
После регистрации на сайте вам будет доступно отслеживание состояния заказов, личный кабинет и другие новые возможности

Чубинский, М. П. Мотив преступной деятельности и его значение в уголовном праве. Ярославль. 1900 г.

В 1900 г. Михаил Павлович Чубинский защитил в Москве диссертацию на степень магистра на тему «Мотив преступной деятельности и его значение в науке уголовного права». В своей работе он формулирует понятие мотива, рассматривает психологическое, моралистическое и юридическое значения мотива, исследует роль мотива в существующем и проектируемых законодательствах различных стран Европы (в том числе и России). В этом же году данное исследование вышло отдельным изданием. В связи с этим «Журнал Министерства юстиции» в своем майском номере за 1901 г. опубликовал достаточно дискуссионную рецензию на книгу «Мотив преступной деятельности и его значение в науке уголовного права». Автором рецензии был Е. Давыдов.

Развитием субъективной стороны понятия о преступлении характеризуется, прежде всего, новое направление в науке уголовного права. Первым моментом в этом развитии было перемещение центра тяжести с отвлеченного, с теоретически выработанными признаками представления о преступном деянии на саму личность преступника. Вторым моментом является переход от преступления, как совершившегося факта с его объективными и субъективными признаками, к предшествующей ему психической деятельности преступника, т. е. к мотивам.
Первый момент нашел себе лучшее выражение в нашей уголовной литературе в «Учении о наказании» проф. И. Я. Фойницкого. Для выяснения второго момента написал свою книгу приват-доцент М. П. Чубинский.
Бодро и смело приступает автор к разработке вопроса о значении мотива. Прочтя его предисловие, мы ждем ясного и определенного ответа, заключающего в себе, как сумма ряд слагаемых, все прежние попытки возвысить значение мотива до важнейшего элемента преступления. На этих попытках, т. е. на различных мнениях о роли мотива в уголовном праве, автор останавливается много раз и подолгу на более чем трехсот-страничном протяжении своего сочинения. Но что же делает он? Он не заражается их стремлением внести новое веяние в сферу уголовного права, вдохнуть живую душу в отвлеченные нормы, их непосредственной убедительностью: все смелые выводы, смелые предположения он нивелирует, спешит смягчить все резкости, все попытки пойти наперекор установившимся понятиям и привлекает вопрос на середину, хотя и «золотую», но всегда инертную, неподвижную. С этого момента характер сочинения вполне определяется: с неизбежностью автор приходит к таким же серединным, мало определенным выводам, которые лишают книгу ценного и цельного значения.

Вопрос о мотиве автор рассматривает многосторонне в связи с целым рядом отдельных институтов уголовного права. Как новый, далеко еще не признанный элемент учения о преступлении, мотив, по его мнению, должен быть твердо обоснован на данных психологических, данных морали и юридических. Так автор и поступает в своем постепенном выяснении значения мотива.
Свое исследование автор начинает с установления понятия о мотиве. В основных чертах он принимает учение о мотиве Шопенгауера и Фулье. Мотив может быть только там, где есть сознание; интеллектуальный элемент необходим и неизбежен; но в то же время он не может быть элементом единственным, без сопровождения других. Эта мысль автора вполне верна, и он справедливо возражает Шопенгауеру и Фулье, допускающим одно только интеллектуальное содержание мотива; все психические силы находятся в постоянном взаимодействии, и нельзя представить себе примера, чтобы мотивом явилась совершенно изолированная идея без участия чувства и воли.
Возражая далее на определения мотива, как «представления о результате» или как «чувства, вызывающего такое представление или им вызываемого», — определения, разделяемые многими криминалистами, — автор приходит к следующему определению мотива. Мотив, по его мнению, это — «внутренняя сила, которая, порождая волевой процесс, движет индивидом в его сознательной деятельности и приводит при содействии всей его психики к результатам, проявляющимся во вне». Таково общее определение мотива. Останавливаясь же в частности на уголовном праве, необходимо только в этом определении, как и делает сам автор, заменить слово «результат» «преступным деянием».
Касаясь различных взглядов на содержание мотива, как понятия, автор подробно рассматривает учение Листа. С точки зрения Листа, мотив, это — психическая индивидуальность действующего лица. Ясно, что Лист понимает психическую индивидуальность в тесном смысле, как совокупность для данного лица характерных душевных движений, которые всегда и неизменно сопровождают и определяют его поступки. Так понимаемая психическая индивидуальность является постоянно внутренней причиной всех действий известного лица. Иначе толкует учение Листа автор. Он берет мотив, как психическую индивидуальность в обширном смысле, и замечает, что она не что иное, как самый субъект преступления, и не содержит в себе никакой причинности. Выходит, что Лист как бы смешивает понятия мотива и субъекта и не дает, таким образом, для мотива действительного определения.

Свое определение автор считает сходным с выводами многих других криминалистов. Автор внес свои дополнения, но благодаря им получилась полная неопределенность. Мотив — это внутренняя сила. Хорошо, примем это положение. Но каков же характер этой силы? Слово «внутренняя» указывает, что она должна относиться к силам души, т. е. к психическим. Между тем эта сила, по выводам автора, приводит к известным результатам «при содействии всей его психики». На долю «психики» не остается никакого содержания, тем более, что из нее автор выделяет и волевые процессы, и сознательную деятельность.
Далее, что может значить: «движет индивидом в его сознательной деятельности»? Деятельность уже сама по себе предполагает движение, и это движение в движении совершенно непонятно. К тому же, автор незаметно для себя становится в противоречие со своими первоначальными положениями. Как мы видели, он принимает учение Шопенгауера об интеллектуальном характере мотива и только делает добавление о необходимости «содействия всей психики». Через это он выдвигает на первый план сознательный элемент в мотиве. Между тем здесь, в определении, он переносит центр тяжести на внутреннюю (психическую) силу, которая властно «движет индивидом».
Дав определение мотиву, автор переходит к вопросу о связи действия с мотивом. Этот вопрос решается им положительно: без мотивов не может быть никакой сознательной деятельности, говорит он. Вывод правильный, но получен он автором совершенно случайно, путем неверной критики противоположного учения. Это учение говорит, что крайне незначительное усилие воли может вызвать действие, усилие, до такой степени незначительное, что его можно считать почти за нуль, следовательно, — беспричинным, безмотивным. Автору кажется, что это абсурд, так как ex nihilo nihil. Но суть в том, что защитники этого учения, опирающегося на данные механики, говорят, что безмотивная воля может создать разряжающую работу, т. е. такую, которая предполагает уравновешенность нескольких сил, требующих только незначительного плюса (к одной из этих сил), чтобы произошел разряд. Таким образом, здесь нет действия без затраты энергии, ex nehilo, как думает автор: разряжается та энергия, которая в потенциальном состоянии заключается в уравновешенных силах.

В зависимости действия от мотива нет ничего фатального, продолжает автор. При столкновении мотивов нельзя предвидеть, который из них восторжествует; в каждом случае эта коллизия может разрешиться иначе. В силу чего же побеждает известный мотив, а не какой-либо другой? Воля, как признает автор, вполне зависима от мотивов: воли как беcпричинного проявления движущей силы не может быть. Ясно, что выбор между мотивами должен быть произведен разумом; если же этого нет, то восторжествовать должен неизбежно (фатально) мотив, субъективно-сильнейший; этого автор не договаривает, и у него мотив приобретает значение самопроизвольной силы, который почему-то может победить все остальные и увлечь за собой волю.
Главы 3-я и 4-я говорят о моралистическом и юридическом значении мотива. Они представляют по мысли мало интереса. В первой из них все рассуждения автора сводятся к выводу, что «не должно смешивать права с моралью» (вот, действительно, новое открытие!) и что для права «необходима живая, органическая связь с моралью». В главе же 4-й совер¬шенно излишне перечисление (стр. 89—100) главнейших признаков нового направления в уголовном праве — они хорошо известны всякому. Достаточно было только указать, что признание необходимости считаться с мотивами в каждом преступлении, это заслуга и одно из существенных положений нового направления, стоящее в связи со всеми остальными его принципами.

Многие полагают, что трудность распознавания мотива судьей лишает его юридического значения. Автор, опираясь, главным образом, на мнение немецкого криминалиста Закера, что класс преступников беден в духовном отношении, беден пред-ставлениями, чувствованиями, мыслями и мотивами, — приходит к обратному выводу. Задача судьи вообще не легка; от него требуется много проницательности и знания жизни; легко ли, напр., определить наличность предумышленности, а между тем не отрицается значение этого элемента преступления только из-за трудности его определения. В распознавании мотивов неизбежны ошибки, но они неизбежны и вообще в судебных ре¬шениях. Говорят еще, что признание мотивов должно непременно поколебать репрессию, но почему же судьи должны непременно останавливаться только на смягчающих мотивах и не придавать значения мотивам неблагоприятным: при беспристрастном взвешивании всех обстоятельств как те, так и другие не могут терять своей силы, имея равное значение психических причин данного преступления.
Как на одно из наиболее серьезных возражений, указывает автор на мнение Листа, что невозможно классифицировать мотивы, так как характер их изменяется в каждом данном случае сообразно с условиями; сам по себе мотив, напр., не может быть признан ни социальным, ни антисоциальным. Защищая свое положение, автор возражает, что нет смысла рассматривать мотив изолированно, но нужно брать соотношение между нарушенным и достигнутым благом через преступление. Для поддержки своего положения автор приводит благоприятные для него мнения современных криминалистов, но в то же время критикует их теории, говорит, что цитируемые работы не имели никакого значения (стр. 126, 132); это крайне рискованный прием для убеждения в справедливости собственных выводов и какое-то жестокое научное кокетство: взять, как своих единомышленников и союзников, и вместе с тем раскритиковать совершенно.
Вторая часть книги заключает в себе разбор законодательств. Автор делит их на три группы. К первой он относит все те, которые принципиально не признают значения мотива и только в редких, единичных случаях принимают его во внимание при определении наказания: таковы наше уложение и действующие кодексы, французский, бельгийский и австрийский. Ко второй группе, т. е. к законодательствам, признающим мотив принципиально, принадлежат германский, венгерский и голландский кодексы и французский проект; в них признание значения мотива ограничивается общей частью, в особенной — или не упоминается вовсе, или только в некоторых, отдельных случаях, за то судье предоставляется (голландский кодекс) чрезвычайная свобода в определении меры наказания, и это дает ему возможность принимать в соображение мотивы преступного деяния. К третьей группе автор причисляет законодательства, наиболее полно и последовательно проводящие учение о мотиве как в общей, так и в особенной части; но, конечно, полнота эта и последовательность только относительная, в сравнении с остальными законодательствами; к этой группе относятся итальянский кодекс и проекты австрийский, швейцарский и норвежский. К ней же пытается автор отнести и русский проект, но сейчас же делает оговорку, что особенная часть проекта никоим образом не может быть отнесена к третьей группе.
Между тем в общей части ясно высказывается мысль, что не могут подлежать однородным наказаниям преступления, совершенные как по антисоциальным мотивам, так и по социальным, когда правонарушение может свидетельствовать только о «неумении подчинять порывы своих желаний требованиям закона». Такой широкий взгляд на значение мотивов вызвал особые похвалы проекту со стороны иностранных криминалистов, но, думает г. Чубинский, только потому, что они не познакомились с особенной частью. Во внимание к мотивам проекта признает необходимой замену позорящих наказаний наказаниями другого рода, напр. тюрьмы заточением; между тем целый ряд преступлений, перечисляемых особенной частью, несмотря на безнравственность и антисоциальность мотивов, карается наказаниями непозорящими, и заточение полагается за преступления, совершаемые «по корыстному или иному несовместному с долгом службы побуждению» (ст. 540, 541, 560 и др.), или, напр., за скупку хлеба по несоразмерно низкой цене с целью воспользоваться «заведомо крайне тягостным положением продавца»; и, наоборот, караются тяжкими и позорящими наказаниями преступления, не заключающие в себе безнравственных или антисоциальных мотивов.
Третью, последнюю часть автор посвящает учению о мотиве в связи с другими уголовно-правовыми учениями и вопросу о влиянии мотива на наказание.

Для учения о вменяемости особенно важное значение имеет вопрос о нормальной определяемости мотивами. Только вполне и разумно мотивированное правонарушение может быть предметом вменения. Но автор, придерживаясь обычного учения о вменении, полагает, что не всегда может существовать определенное отношение между мотивами и преступлением, и что нередко у здорового и развитого человека могут быть поступки, недо¬статочно или нелепо мотивированные. Поэтому он приходит к выводу, что для вменения недостаточно руководствоваться одним критерием нормальной определяемости мотивами; даже более, этот критерий является только дополняющим элементом в определении степени вменения; главным же образом это определение должно основываться «на познании общего содержания душевной жизни преступника и на сравнении результатов такого познания с разработанными психиатрией картинами нарушений правильного хода душевной жизни вообще».
С этим выводом нельзя согласиться. В тех случаях, когда определяемость мотивами понижена, не может быть и речи о полном вменении; это признается и положительным законодательством, предоставляющим судье уменьшить размер наказания, если преступник, вообще здоровый, находился в исключительном, анормальном состоянии, т. е. в таком состоянии, когда не могло быть обычной определяемости мотивами. Конечно, общая картина психической жизни преступника имеет несомненное значение для определения вменяемости, но преимущественное значение должно быть признано за критерием нормальной определяемости, которая стоит в теснейшей связи со степенью вменяемости и находится с ней постоянно в прямом отношении.
Равным образом, в вопросе о влиянии мотива на наказуемость известных проступков автор признает недостаточным, чтобы мотив был только социальным: необходимо также, чтобы в данном случае не могло быть другого, правомерного, исхода, и чтобы общий правопорядок не терпел ущерба от совершенного деяния. Но автор забывает свое же определение социального и антисоциального мотива (стр. 123), где он говорит, что для определения социальности мотива нельзя брать его изолированным, а должно взвешивать соотношение между нарушенным и сохраненным социальным благом. Ясно, что так пониженный социальный мотив не может принести ущерба правопорядку.

Автор приводит такой пример: кто-нибудь из сострадания насильно освобождает своего друга из тюрьмы; он руководится гуманными мотивами и кроме насилия невозможны были никакие другие способы освобождения; и все-таки, говорит г. Чубинский, государство должно покарать его. Безусловно должно, согласимся и мы; и судья, оставаясь справедливым, всегда признает, что в данном случае мотивы, хотя и гуманные, но антисоциальные, таким образом, этот пример нисколько не противоречит положению, что ненаказуемость деяния зависит от социальности мотивов. Что же касается до вопроса о возможности другого, не преступного исхода, то можно сказать только, что или 1) виновный не мог знать других исходов, так как для того нужно иногда особое развитие, исключительная находчивость и сообразительность, а требовать этих качеств, вообще нельзя, или 2) виновный знал о возможности другого исхода, но в таком случае он находился под влиянием не одних социальных мотивов, и не они были решающими.
Установив критерий ненаказуемости, автор полагает, что нельзя дать его судье для применения его во всем объеме: сам законодатель должен предусматривать возможно больше (?) ненаказуемых случаев, а судья может лишь пользоваться критерием только в особых непредусмотренных случаях, да и то если деяние маловажно и повлекло незначительный вред. Стоило устанавливать подробный критерий ненаказуемости, возражать Ферри и Гелыннеру, выискивать пример, чтобы прийти к подобному выводу!
В главе, рассматривающей влияние мотива на наказание, основной мыслью является, что мотив должен влиять на сам род наказания, а не только на его меру. Чтобы прийти к этому выводу, автор возражает Листу и Салейлю, отрицающим прямое значение мотивов для выбора рода наказания, возражает горячо и убедительно. Наказания, по его мнению, должны быть разделены на исправительные и на обеспечительные, первым подлежат все те, которые действовали по антисоциальным мотивам; вторым — те, которые руководствовались мотивами социальными. Нельзя считать преступников неисправимыми; государство не должно отказываться от исправления антисоциальных преступников. Значение же обеспечительных наказаний заключается исключительно в поддержании авторитета закона. Разделение это не лишено интереса, но автор, предлагая эти термины для наказания, ее входит в рассмотрение их сущности; между тем ясно, что исправление в данном случае может быть только социального характера, так как оно вызывается антисоциальностью мотивов, и вопрос не может быть решен разделением преступников на две категории, их разобщением и различием режима (стр. 336); наказания исправительные и обеспечительные оставались бы тогда лишь одними пустыми словами.

Далее автор приводит еще целый ряд возражений против значения мотива для рода наказания; наиболее остроумным из них является то, что нельзя наказывать деятеля и одобрять его мотивы, признавать их вполне социальными, возвышенными; но, говорит автор, оценка деяния производится не на основании одного только мотива, и в данном случае перевес оказывают другие элементы, которые дают минус, поглощающий плюс, мотива.
За признанием значения мотива для наказания, является вопрос, кому же должна быть предоставлена власть избрания наказания сообразно с мотивами: законодателю или судье. Эта альтернатива порождает два противоположные мнения; но г. Чубинский не примыкает ни к одному из них, а, как и в вопросе о ненаказуемости, полагает, что законодатель должен предусматривать возможно более «деликтов, привилегированных и квалифицированных во внимание к мотиву», а в остальных случаях это право предоставляется судье, — положение неопределенное, шаткое. Предусмотрены могут быть, конечно, случаи наиболее частые и важные, и в них судья всегда будет стеснен пределами, поставленными законодателем; между тем в других случаях он получает большую свободу в понижении и изменении наказания, — получается неравность, нестройность, некоторые преступления становятся в привилегированное положение только потому, что они не предусмотрены законодателем и т. д.
Предоставляя судье право избрания наказания, какой же должно дать ему критерий для распознавания и определения мотивов? С этой целью автор рассматривает существующие классификации мотивов Гольцендорфа, Листа, Вальберга, Закера, Крауса и приходит к выводу, что классификации эти неудовлетворительны. Возможно только общее деление мотивов на социальные и антисоциальные, которые и влекут за собой наказания обеспечительные и исправительные.
Таковы итоги работы г. Чубинского. Судья получает право только в исключительных, немногих случаях входить в действительную оценку мотивов и согласовывать с ними род и меру наказания; между тем в начале своей работы автор говорил о мотиве, как сложном психическом явлении, и далее — о распознавании всей душевной жизни преступника; как же согласовать эту связанность судьи и вместе с тем необходимость широкого психологического изучения каждого данного преступления? Как уж замечалось выше, автор избегает ясных, определенных выводов и старается снести все к результатам средним, примиряющим.

Заканчивая чтение книги г. Чубинского, должно сказать, что это работа живая, хорошо задуманная, проникнутая желанием найти правду среди противоречивых мнений о значении мотива. В основу ее легла обширная литература, с любопытными выдержками из которой и может познакомиться читатель. Интересная критика их, производимая автором, наводит на новые мысли и выясняет многое, что оставалось неразработанным и спорным в учении о мотиве.